0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Майндсайт или путь к самопознанию

Майндсайт или путь к самопознанию

Путь к гармонии начинается с самосознания. Но что же такое самосознание? Наиболее подробно этот процесс описал один известный врач, профессор Медицинской школы Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе (CША), директор основанного им «Института майндсайта» Дэниел Сигел, ставший родоначальником практически неизученной ранее дисциплины — межличностной нейробиологии (майндсайта).

Термин «майндсайт» произошел от «mind» (разум) и «insight» (озарение). Суть майндсайта заключается в познании самого себя, что способствует избавлению от страхов, навязчивых идей, переживаний, депрессии, неуверенности в себе и многих других проблем личности.

Кстати, лекции профессора Сигела посетили такие известные люди, как Папа Иоанн Павел II, далай-лама, король Таиланда и руководство Google.

Symphony No. 7 (C-dur), Op. 60, «Leningrad»

  • Тосканини. 7-я симфония Шостаковича →
  • Подвиг Тосканини. 7-я симфония Шостаковича →
  • Балет «Ленинградская симфония» →

Состав оркестра: 2 флейты, альтовая флейта, флейта-пикколо, 2 гобоя, английский рожок, 2 кларнета, кларнет-пикколо, бас-кларнет, 2 фагота, контрафагот, 4 валторны, 3 трубы, 3 тромбона, туба, 5 литавр, треугольник, бубен, малый барабан, тарелки, большой барабан, тамтам, ксилофон, 2 арфы, рояль, струнные.

История создания

Неизвестно когда именно, в конце 30-х или в 1940 году, но во всяком случае еще до начала Великой Отечественной войны Шостакович напи­сал вариации на неизменную тему — пассакалью, сходную по замыслу с Болеро Равеля. Он показывал ее своим младшим коллегам и ученикам (с осени 1937 года Шостакович преподавал в Ленинградской консерва­тории композицию и оркестровку). Тема простая, как бы приплясываю­щая, развивалась на фоне сухого стука малого барабана и разрасталась до огромной мощи. Сначала она звучала безобидно, даже несколько фри­вольно, но вырастала в страшный символ подавления. Композитор от­ложил это сочинение, не исполнив и не опубликовав его.

22 июня 1941 года его жизнь, как и жизнь всех людей в нашей стра­не, резко изменилась. Началась война, прежние планы оказались пере­черкнутыми. Все стали работать на нужды фронта. Шостакович вмес­те со всеми рыл окопы, дежурил во время воздушных тревог. Делал аранжировки для концертных бригад, отправлявшихся в действующие части. Естественно, роялей на передовых не было, и он перекладывал аккомпанементы для небольших ансамблей, делал другую необходи­мую, как ему казалось, работу. Но как всегда у этого уникального му­зыканта-публициста — как было с детства, когда в музыке передава­лись сиюминутные впечатления бурных революционных лет, — стал созревать крупный симфонический замысел, посвященный непосред­ственно происходящему. Он начал писать Седьмую симфонию. Летом была закончена первая часть. Ее он успел показать самому близкому другу И. Соллертинскому, который 22 августа уезжал в Новосибирск вместе с филармонией, художественным руководителем которой был многие годы. В сентябре, уже в блокированном Ленинграде, композитор создал вторую часть, показал ее коллегам. Начал работу над третьей частью.

1 октября по специальному распоряжению властей его вместе с же­ной и двумя детьми самолетом переправили в Москву. Оттуда, через полмесяца поездом он отправился дальше на восток. Первоначально планировалось ехать на Урал, но Шостакович решил остановиться в Куйбышеве (так в те годы называлась Самара). Здесь базировался Боль­шой театр, было много знакомых, которые на первое время приняли композитора с семьей к себе, но очень быстро руководство города выделило ему комнату, а в начале декабря — двухкомнатную квартиру. В нее по­ставили рояль, переданный на время местной музыкальной школой. Можно было продолжать работу.

В отличие от первых трех частей, созданных буквально на одномды­ хании, работа над финалом продвигалась медленно. Было тоскливо, тре­вожно на душе. Мать с сестрой остались в осажденном Ленинграде, пе­реживавшем самые страшные, голодные и холодные дни. Боль за них не оставляла ни на минуту. Плохо было и без Соллертинского. Компози­тор привык к тому, что друг всегда рядом, что с ним можно делиться самыми сокровенными мыслями — а это в те времена всеобщего доно­сительства становилось самой большой ценностью. Шостакович часто писал ему. Сообщал буквально обо всем, что можно было доверить цен­зурируемой почте. В частности, о том, что финал «не пишется». Не уди­вительно, что последняя часть долго не получалась. Шостакович пони­мал, что в симфонии, посвященной событиям войны, все ожидали торжественного победного апофеоза с хором, праздника грядущей побе­ды. Но для этого не было пока никаких оснований, а он писал так, как подсказывало сердце. Не случайно позднее распространилось мнение, что финал по значимости уступает первой части, что силы зла оказались воплощенными значительно сильнее, чем противостоящее им гумани­стическое начало.

27 декабря 1941 года Седьмая симфония была закончена. Конечно, Шостаковичу хотелось, чтобы ее исполнил любимый оркестр — оркестр Ленинградской филармонии под управлением Мравинского. Но он был далеко, в Новосибирске, а власти настаивали на срочной премьере: исполнению симфонии, которую композитор назвал Ленинградской и посвятил подвигу родного города, придавалось политическое значе­ние. Премьера состоялась в Куйбышеве 5 марта 1942 года. Играл ор­кестр Большого театра под управлением Самуила Самосуда.

Очень любопытно, что написал о симфонии «официальный писатель» того времени Алексей Толстой: «Седьмая симфония посвящена тор­жеству человеческого в человеке. Постараемся (хотя бы отчасти) проникнуть в путь музыкального мышления Шостаковича — в грозные темные ночи Ленинграда, под грохот разрывов, в зареве пожаров, оно привело его к написанию этого откровенного произведения. Седь­мая симфония возникла из совести русского народа, принявшего без колебания смертный бой с черными силами. Написанная в Ленингра­де, она выросла до размеров большого мирового искусства, понятно­го на всех широтах и меридианах, потому что она рассказывает правду о человеке в небывалую годину его бедствий и испытаний. Симфония прозрачна в своей огромной сложности, она и сурова, и по-мужски лирична, и вся летит в будущее, раскрывающееся за рубежом победы человека над зверем.

. Скрипки рассказывают о безбурном счастьице, — в нем таится беда, оно еще слепое и ограниченное, как у той птички, что «ходит весело по тропинке бедствий». В этом благополучии из темной глубины неразрешенных противоречий возникает тема войны — короткая, сухая, четкая, похожая на стальной крючок. Оговариваемся, человек Седьмой симфонии — это некто типичный, обобщенный и некто — любимый автором. Национален в симфонии сам Шостакович, национальна его русская рассвирепевшая совесть, обрушив­шая седьмое небо симфонии на головы разрушителей.

Тема войны возникает отдаленно и вначале похожа на какую-то про­стенькую и жутковатую пляску, на приплясывание ученых крыс под дудку крысолова. Как усиливающийся ветер, эта тема начинает колы­хать оркестр, она овладевает им, вырастает, крепнет. Крысолов, со сво­ими железными крысами, поднимается из-за холма. Это движется война. Она торжествует в литаврах и барабанах, воплем боли и отчая­ния отвечают скрипки. И вам, стиснувшему пальцами дубовые пери­ла, кажется: неужели, неужели уже все смято и растерзано? В оркестре — смятение, хаос.

Нет. Человек сильнее стихии. Струнные инструменты начинают бо­роться. Гармония скрипок и человеческие голоса фаготов, могуществен­нее грохота ослиной кожи, натянутой на барабаны. Отчаянным биением сердца вы помогаете торжеству гармонии. И скрипки гармонизируют хаос войны, заставляют замолкнуть ее пещерный рев.

Проклятого крысолова больше нет, он унесен в черную пропасть вре­мени. Слышен только раздумчивый и суровый — после стольких потерь и бедствий — человеческий голос фагота. Возврата нет к безбурному счастьицу. Перед умудренным в страданиях взором человека — прой­денный путь, где он ищет оправдания жизни.

За красоту мира льется кровь. Красота — это не забава, не услада и не праздничные одежды, красота — это пересоздание и устроение ди­кой природы руками и гением человека. Симфония как будто прикасает­ся легким дуновением к великому наследию человеческого пути, и оно оживает.

Средняя (третья — Л. М.) часть симфонии — это ренессанс, возрож­дение красоты из праха и пепла. Как будто перед глазами нового Данте силой сурового и лирического раздумья вызваны тени великого искус­ства, великого добра.

Заключительная часть симфонии летит в будущее. Перед слушателя­ми. раскрывается величественный мир идей и страстей. Ради этого сто­ит жить и стоит бороться. Не о счастьице, но о счастье теперь рассказы­вает могущественная тема человека. Вот — вы подхвачены светом, вы словно в вихре его. И снова покачиваетесь на лазурных волнах океана будущего. С возрастающим напряжением вы ожидаете. завершения огромного музыкального переживания. Вас подхватывают скрипки, вам нечем дышать, как на горных высотах, и вместе с гармонической бурей оркестра, в немыслимом напряжении вы устремляетесь в прорыв, в бу­дущее, к голубым городам высшего устроения. » («Правда», 1942, 16 февраля).

После куйбышевской премьеры симфонии прошли в Москве и Ново­сибирске (под управлением Мравинского), но самая замечательная, по­истине героическая состоялась под управлением Карла Элиасберга в осажденном Ленинграде. Чтобы исполнить монументальную симфо­нию с огромным составом оркестра, музыкантов отзывали из военных частей. Некоторых перед началом репетиций пришлось положить в боль­ницу — подкормить, подлечить, поскольку все простые жители города стали дистрофиками. В день исполнения симфонии — 9 августа 1942 года — все артиллерийские силы осажденного города были брошены на подавление огневых точек врага: ничто не должно было помешать зна­менательной премьере.

И белоколонный зал филармонии был полон. Бледные, истощенные ленинградцы заполнили его, чтобы услышать музыку, посвященную им. Динамики разносили ее по всему городу.

Общественность всего мира восприняла исполнение Седьмой как со­бытие огромной важности. Вскоре из-за рубежа стали поступать просьбы выслать партитуру. Между крупнейшими оркестрами западного полу­шария разгорелось соперничество за право первого исполнения симфо­нии. Выбор Шостаковича пал на Тосканини. Через мир, охваченный огнем войны, полетел самолет с драгоценными микропленками, и 19 июля 1942 года Седьмая симфония была исполнена в Нью-Йорке. Началось ее по­бедное шествие по земному шару.

Музыка

Первая часть начинается в ясном светлом до мажоре широкой, распевной мелодией эпического характера, с ярко выраженным русским нацио­нальным колоритом. Она развивается, растет, наполняется все большей мощью. Побочная партия также песенна. Она напоминает мягкую спокойную колыбельную. Заключение экспозиции звучит умиротворен­но. Все дышит спокойствием мирной жизни. Но вот откуда-то издалека раздается дробь барабана, а потом появляется и мелодия: примитивная, похожая на банальные куплеты шансонетки — олицетворение обыденно­сти и пошлости. Это начинается «эпизод нашествия» (таким образом, форма первой части — сонатная с эпизодом вместо разработки). Понача­лу звучание кажется безобидным. Однако тема повторяется одиннадцать раз, все более усиливаясь. Она не изменяется мелодически, только уплот­няется фактура, присоединяются все новые инструменты, потом тема из­лагается не одноголосно, а аккордовыми комплексами. И в результате она вырастает в колоссальное чудовище — скрежещущую машину уничтоже­ния, которая кажется, сотрет все живое. Но начинается противодействие. После мощной кульминации реприза наступает омраченной, в сгущенно минорных красках. Особенно выразительна мелодия побочной партии, сделавшаяся тоскливой, одинокой. Слышно выразительнейшее соло фагота. Это больше не колыбельная, а скорее плач, прерываемый мучительными спазмами. Лишь в коде впервые главная партия звучит в мажоре, утверж­дая наконец столь трудно доставшееся преодоление сил зла.

Читать еще:  Мода-2019 для полных женщин

Вторая часть — скерцо — выдержано в мягких, камерных тонах. Пер­вая тема, излагаемая струнными, соединяет в себе светлую печаль и улыб­ку, чуть приметный юмор и самоуглубленность. Гобой выразительно исполняет вторую тему — романсовую, протяженную. Затем вступают другие духовые инструменты. Темы чередуются в сложной трехчастности, создавая образ привлекательный и светлый, в котором многие кри­тики усматривают музыкальную картину Ленинграда прозрачными бе­лыми ночами. Лишь в среднем разделе скерцо появляются иные, жесткие черты, рождается карикатурный, искаженный образ, исполненный лихорадочного возбуждения. Реприза скерцо звучит приглушенно и печаль­но.

Третья часть — величавое и проникновенное адажио. Оно открывает­ся хоральным вступлением, звучащим словно реквием по погибшим. За ним следует патетическое высказывание скрипок. Вторая тема близка скрипичной, но тембр флейты и более песенный характер передают, по словам самого композитора, «упоение жизнью, преклонение перед при­родой». Средний эпизод части отличается бурным драматизмом, романтической напряженностью. Его можно воспринимать как воспоминание о прошедшем, реакцию на трагические события первой части, обострен­ные впечатлением непреходящей красоты во второй. Реприза начинает­ся речитативом скрипок, еще раз звучит хорал, и все истаивает в таин­ственно рокочущих ударах тамтама, шелестящем тремоло литавр. Начинается переход к последней части.

В начале финала — то же еле слышное тремоло литавр, тихое звуча­ние скрипок с сурдинами, приглушенные сигналы. Происходит посте­пенное, медленное собирание сил. В сумеречной мгле зарождается глав­ная тема, полная неукротимой энергии. Ее развертывание колоссально по масштабам. Это образ борьбы, народного гнева. Его сменяет эпизод в ритме сарабанды — печальный и величественный, как память о пав­ших. А затем начинается неуклонное восхождение к торжеству заклю­чения симфонии, где главная тема первой части, как символ мира и гря­дущей победы, звучит ослепительно у труб и тромбонов.

Способность различать запахи. Это чувство у человека развито гораздо хуже, чем у животных. Нос является лишь инструментом для улавливания химических элементов из воздуха. Дальнейшую работу выполняют рецепторы (их насчитывается более 2000 видов) и обонятельные нервы. Они перерабатывают информацию, а затем отправляют ее в головной мозг.

Его еще называют тактильным чувством. Человек ощущает прикосновения благодаря специальным рецепторам, имеющимся в коже, мышцах и слизистых оболочках.

Получать удовольствие от принятия пищи нам позволяют вкусовые рецепторы, расположенные на языке, задней стенке глотки, миндалинах.

Это то, чем мы пользуемся ежесекундно. Но, конечно, есть много других неосновных чувств, без которых мы не можем ощущать себя комфортно в этом мире. Чувства голода, чувство равновесия, чувство жажды и прочее и прочее.

Ах да, как же без мифического шестого чувства, когда вдруг непонятно почему начинает сосать под ложечкой, и словно кто-то шепчет тебе прямо в ухо: «Не делай этого, остановись, вернись… » и тут, упс, какая-то катастрофа, а ты стоишь и хлопаешь глазами — «пронесло».

Но я бы еще добавила редкое чувство, которое мы все имеем, но не умеем им пользоваться, назову его «седьмое чувство» — чувство гармонии. Практикующие йогу называют это — быть в центре, восточная мудрость именует это как состояние равновесия.

Автор работы: Josephine Wall

Иногда при взгляде на тот или иной объект мы вдруг говорим: «Вроде ничего, но глаз режет!» А вот это как раз то самое седьмое чувство — чувство гармонии. Красиво-некрасиво — субъективное понятие, для каждой культуры и для каждого человека оно свое. С гармонией все несколько проще, объективнее.

Греки трактовали гармонию как «Согласное несогласное, созвучное несозвучное… ». Мне кажется именно гармония настраивает рамки вкуса, вкуса к модной одежде, вкуса к сочетанию цветов, вкуса к размеру и форме. Именно гармония определяет рамки красоты, если так можно выразиться.

Вот приведу один пример из жизни. Гуляя по городу мы с подругой столкнулись с «модной девушкой», по крайней мере она себя несла гордо и на ее лице сияло удовлетворение своим образом. На ней были надеты безусловно модные вещи, но! Чувство гармонии у нее явно отсутствовало: ярко фиолетовое пальто, сиреневые сапожки, лиловые перчатки, чернильные колготки и фиолетовая сумка — 5 оттенков одного сложного цвета! Все, кто утыкался в нее взглядом, замирали в недоумении, ведь смотреть на ЭТО было больно.

И наоборот — любой букет в стиле икебана, несимметричный, простой лаконичный — прекрасен, смотришь и глаз радуется. Но всякий ли минимализм гармоничен? Черный квадрат Малевича нравится не всем, он скорей будоражит, чем вызывает согласие. А если рассмотреть сложный узор, например мандалу? Яркие цвета и орнаменты сливаются в один гармоничный узор!

Вас не удивляет это? Как получается, что порой несовместимые цветовые сочетания уживаются, уравновешиваются согласуются в орнаменте? А может все дело в порядке, симметрии, повторении?

Подробнее об этом я расскажу в следующей статье, где мы обязательно выясним, где находится ключ к гармонии и как развить «седьмое» чувство в себе.
Источник

ГАРМОНИЯ Я И МЫ

Книга Жанны Крайг «Эмоциональный интеллект. Думай, просчитывай, побеждай» на фоне двух первых кажется написанной для более широкого круга читателей. Простая лексика и нацеленность не столько на завоевание лидерства на работе, сколько для построения гармоничных отношений прежде всего с самим собой и окружающими тебя людьми в быту. По ее мнению, в жизни «мы сталкиваемся с действием двух противоположных сил: стремлением развивать собственное Я и обратным стремлением — быть частью группы. Когда я развиваю свое Я, мне открывается то, чего Я хочу, кто Я есть… Я развиваю свои таланты и интересы, я следую своим капризам и желаниям. Когда сила имеет противоположное направление, я хочу стать частью пары или группы, поэтому я сталкиваюсь с необходимостью знать, чего хочешь ты, договариваться, кооперироваться, идти на компромиссы». Именно такому балансу интересов с помощью различных практических советов (некоторые из которых, впрочем, могут показаться банальными и известными, как, например, не оставлять на потом незаконченных дел), афоризмов и случаев из жизни учит эта книга. Прочитав ее, становится понятно, с помощью каких действий развить свой EQ и стать успешным человеком в профессиональной, социальной и личной жизни. Единственный недостаток книги — она не учит тому, как мотивировать себя на эти действия, как заставить себя управлять эмоциями и не раздражаться по мелочам. А это в нашей жизни едва ли не самое главное.

Symphony No. 7 (C-dur), Op. 60, «Leningrad»

  • Тосканини. 7-я симфония Шостаковича →
  • Подвиг Тосканини. 7-я симфония Шостаковича →
  • Балет «Ленинградская симфония» →

Состав оркестра: 2 флейты, альтовая флейта, флейта-пикколо, 2 гобоя, английский рожок, 2 кларнета, кларнет-пикколо, бас-кларнет, 2 фагота, контрафагот, 4 валторны, 3 трубы, 3 тромбона, туба, 5 литавр, треугольник, бубен, малый барабан, тарелки, большой барабан, тамтам, ксилофон, 2 арфы, рояль, струнные.

История создания

Неизвестно когда именно, в конце 30-х или в 1940 году, но во всяком случае еще до начала Великой Отечественной войны Шостакович напи­сал вариации на неизменную тему — пассакалью, сходную по замыслу с Болеро Равеля. Он показывал ее своим младшим коллегам и ученикам (с осени 1937 года Шостакович преподавал в Ленинградской консерва­тории композицию и оркестровку). Тема простая, как бы приплясываю­щая, развивалась на фоне сухого стука малого барабана и разрасталась до огромной мощи. Сначала она звучала безобидно, даже несколько фри­вольно, но вырастала в страшный символ подавления. Композитор от­ложил это сочинение, не исполнив и не опубликовав его.

22 июня 1941 года его жизнь, как и жизнь всех людей в нашей стра­не, резко изменилась. Началась война, прежние планы оказались пере­черкнутыми. Все стали работать на нужды фронта. Шостакович вмес­те со всеми рыл окопы, дежурил во время воздушных тревог. Делал аранжировки для концертных бригад, отправлявшихся в действующие части. Естественно, роялей на передовых не было, и он перекладывал аккомпанементы для небольших ансамблей, делал другую необходи­мую, как ему казалось, работу. Но как всегда у этого уникального му­зыканта-публициста — как было с детства, когда в музыке передава­лись сиюминутные впечатления бурных революционных лет, — стал созревать крупный симфонический замысел, посвященный непосред­ственно происходящему. Он начал писать Седьмую симфонию. Летом была закончена первая часть. Ее он успел показать самому близкому другу И. Соллертинскому, который 22 августа уезжал в Новосибирск вместе с филармонией, художественным руководителем которой был многие годы. В сентябре, уже в блокированном Ленинграде, композитор создал вторую часть, показал ее коллегам. Начал работу над третьей частью.

1 октября по специальному распоряжению властей его вместе с же­ной и двумя детьми самолетом переправили в Москву. Оттуда, через полмесяца поездом он отправился дальше на восток. Первоначально планировалось ехать на Урал, но Шостакович решил остановиться в Куйбышеве (так в те годы называлась Самара). Здесь базировался Боль­шой театр, было много знакомых, которые на первое время приняли композитора с семьей к себе, но очень быстро руководство города выделило ему комнату, а в начале декабря — двухкомнатную квартиру. В нее по­ставили рояль, переданный на время местной музыкальной школой. Можно было продолжать работу.

В отличие от первых трех частей, созданных буквально на одномды­ хании, работа над финалом продвигалась медленно. Было тоскливо, тре­вожно на душе. Мать с сестрой остались в осажденном Ленинграде, пе­реживавшем самые страшные, голодные и холодные дни. Боль за них не оставляла ни на минуту. Плохо было и без Соллертинского. Компози­тор привык к тому, что друг всегда рядом, что с ним можно делиться самыми сокровенными мыслями — а это в те времена всеобщего доно­сительства становилось самой большой ценностью. Шостакович часто писал ему. Сообщал буквально обо всем, что можно было доверить цен­зурируемой почте. В частности, о том, что финал «не пишется». Не уди­вительно, что последняя часть долго не получалась. Шостакович пони­мал, что в симфонии, посвященной событиям войны, все ожидали торжественного победного апофеоза с хором, праздника грядущей побе­ды. Но для этого не было пока никаких оснований, а он писал так, как подсказывало сердце. Не случайно позднее распространилось мнение, что финал по значимости уступает первой части, что силы зла оказались воплощенными значительно сильнее, чем противостоящее им гумани­стическое начало.

Читать еще:  «Цветочная авантюра «Времена года» - голосование

27 декабря 1941 года Седьмая симфония была закончена. Конечно, Шостаковичу хотелось, чтобы ее исполнил любимый оркестр — оркестр Ленинградской филармонии под управлением Мравинского. Но он был далеко, в Новосибирске, а власти настаивали на срочной премьере: исполнению симфонии, которую композитор назвал Ленинградской и посвятил подвигу родного города, придавалось политическое значе­ние. Премьера состоялась в Куйбышеве 5 марта 1942 года. Играл ор­кестр Большого театра под управлением Самуила Самосуда.

Очень любопытно, что написал о симфонии «официальный писатель» того времени Алексей Толстой: «Седьмая симфония посвящена тор­жеству человеческого в человеке. Постараемся (хотя бы отчасти) проникнуть в путь музыкального мышления Шостаковича — в грозные темные ночи Ленинграда, под грохот разрывов, в зареве пожаров, оно привело его к написанию этого откровенного произведения. Седь­мая симфония возникла из совести русского народа, принявшего без колебания смертный бой с черными силами. Написанная в Ленингра­де, она выросла до размеров большого мирового искусства, понятно­го на всех широтах и меридианах, потому что она рассказывает правду о человеке в небывалую годину его бедствий и испытаний. Симфония прозрачна в своей огромной сложности, она и сурова, и по-мужски лирична, и вся летит в будущее, раскрывающееся за рубежом победы человека над зверем.

. Скрипки рассказывают о безбурном счастьице, — в нем таится беда, оно еще слепое и ограниченное, как у той птички, что «ходит весело по тропинке бедствий». В этом благополучии из темной глубины неразрешенных противоречий возникает тема войны — короткая, сухая, четкая, похожая на стальной крючок. Оговариваемся, человек Седьмой симфонии — это некто типичный, обобщенный и некто — любимый автором. Национален в симфонии сам Шостакович, национальна его русская рассвирепевшая совесть, обрушив­шая седьмое небо симфонии на головы разрушителей.

Тема войны возникает отдаленно и вначале похожа на какую-то про­стенькую и жутковатую пляску, на приплясывание ученых крыс под дудку крысолова. Как усиливающийся ветер, эта тема начинает колы­хать оркестр, она овладевает им, вырастает, крепнет. Крысолов, со сво­ими железными крысами, поднимается из-за холма. Это движется война. Она торжествует в литаврах и барабанах, воплем боли и отчая­ния отвечают скрипки. И вам, стиснувшему пальцами дубовые пери­ла, кажется: неужели, неужели уже все смято и растерзано? В оркестре — смятение, хаос.

Нет. Человек сильнее стихии. Струнные инструменты начинают бо­роться. Гармония скрипок и человеческие голоса фаготов, могуществен­нее грохота ослиной кожи, натянутой на барабаны. Отчаянным биением сердца вы помогаете торжеству гармонии. И скрипки гармонизируют хаос войны, заставляют замолкнуть ее пещерный рев.

Проклятого крысолова больше нет, он унесен в черную пропасть вре­мени. Слышен только раздумчивый и суровый — после стольких потерь и бедствий — человеческий голос фагота. Возврата нет к безбурному счастьицу. Перед умудренным в страданиях взором человека — прой­денный путь, где он ищет оправдания жизни.

За красоту мира льется кровь. Красота — это не забава, не услада и не праздничные одежды, красота — это пересоздание и устроение ди­кой природы руками и гением человека. Симфония как будто прикасает­ся легким дуновением к великому наследию человеческого пути, и оно оживает.

Средняя (третья — Л. М.) часть симфонии — это ренессанс, возрож­дение красоты из праха и пепла. Как будто перед глазами нового Данте силой сурового и лирического раздумья вызваны тени великого искус­ства, великого добра.

Заключительная часть симфонии летит в будущее. Перед слушателя­ми. раскрывается величественный мир идей и страстей. Ради этого сто­ит жить и стоит бороться. Не о счастьице, но о счастье теперь рассказы­вает могущественная тема человека. Вот — вы подхвачены светом, вы словно в вихре его. И снова покачиваетесь на лазурных волнах океана будущего. С возрастающим напряжением вы ожидаете. завершения огромного музыкального переживания. Вас подхватывают скрипки, вам нечем дышать, как на горных высотах, и вместе с гармонической бурей оркестра, в немыслимом напряжении вы устремляетесь в прорыв, в бу­дущее, к голубым городам высшего устроения. » («Правда», 1942, 16 февраля).

После куйбышевской премьеры симфонии прошли в Москве и Ново­сибирске (под управлением Мравинского), но самая замечательная, по­истине героическая состоялась под управлением Карла Элиасберга в осажденном Ленинграде. Чтобы исполнить монументальную симфо­нию с огромным составом оркестра, музыкантов отзывали из военных частей. Некоторых перед началом репетиций пришлось положить в боль­ницу — подкормить, подлечить, поскольку все простые жители города стали дистрофиками. В день исполнения симфонии — 9 августа 1942 года — все артиллерийские силы осажденного города были брошены на подавление огневых точек врага: ничто не должно было помешать зна­менательной премьере.

И белоколонный зал филармонии был полон. Бледные, истощенные ленинградцы заполнили его, чтобы услышать музыку, посвященную им. Динамики разносили ее по всему городу.

Общественность всего мира восприняла исполнение Седьмой как со­бытие огромной важности. Вскоре из-за рубежа стали поступать просьбы выслать партитуру. Между крупнейшими оркестрами западного полу­шария разгорелось соперничество за право первого исполнения симфо­нии. Выбор Шостаковича пал на Тосканини. Через мир, охваченный огнем войны, полетел самолет с драгоценными микропленками, и 19 июля 1942 года Седьмая симфония была исполнена в Нью-Йорке. Началось ее по­бедное шествие по земному шару.

Музыка

Первая часть начинается в ясном светлом до мажоре широкой, распевной мелодией эпического характера, с ярко выраженным русским нацио­нальным колоритом. Она развивается, растет, наполняется все большей мощью. Побочная партия также песенна. Она напоминает мягкую спокойную колыбельную. Заключение экспозиции звучит умиротворен­но. Все дышит спокойствием мирной жизни. Но вот откуда-то издалека раздается дробь барабана, а потом появляется и мелодия: примитивная, похожая на банальные куплеты шансонетки — олицетворение обыденно­сти и пошлости. Это начинается «эпизод нашествия» (таким образом, форма первой части — сонатная с эпизодом вместо разработки). Понача­лу звучание кажется безобидным. Однако тема повторяется одиннадцать раз, все более усиливаясь. Она не изменяется мелодически, только уплот­няется фактура, присоединяются все новые инструменты, потом тема из­лагается не одноголосно, а аккордовыми комплексами. И в результате она вырастает в колоссальное чудовище — скрежещущую машину уничтоже­ния, которая кажется, сотрет все живое. Но начинается противодействие. После мощной кульминации реприза наступает омраченной, в сгущенно минорных красках. Особенно выразительна мелодия побочной партии, сделавшаяся тоскливой, одинокой. Слышно выразительнейшее соло фагота. Это больше не колыбельная, а скорее плач, прерываемый мучительными спазмами. Лишь в коде впервые главная партия звучит в мажоре, утверж­дая наконец столь трудно доставшееся преодоление сил зла.

Вторая часть — скерцо — выдержано в мягких, камерных тонах. Пер­вая тема, излагаемая струнными, соединяет в себе светлую печаль и улыб­ку, чуть приметный юмор и самоуглубленность. Гобой выразительно исполняет вторую тему — романсовую, протяженную. Затем вступают другие духовые инструменты. Темы чередуются в сложной трехчастности, создавая образ привлекательный и светлый, в котором многие кри­тики усматривают музыкальную картину Ленинграда прозрачными бе­лыми ночами. Лишь в среднем разделе скерцо появляются иные, жесткие черты, рождается карикатурный, искаженный образ, исполненный лихорадочного возбуждения. Реприза скерцо звучит приглушенно и печаль­но.

Третья часть — величавое и проникновенное адажио. Оно открывает­ся хоральным вступлением, звучащим словно реквием по погибшим. За ним следует патетическое высказывание скрипок. Вторая тема близка скрипичной, но тембр флейты и более песенный характер передают, по словам самого композитора, «упоение жизнью, преклонение перед при­родой». Средний эпизод части отличается бурным драматизмом, романтической напряженностью. Его можно воспринимать как воспоминание о прошедшем, реакцию на трагические события первой части, обострен­ные впечатлением непреходящей красоты во второй. Реприза начинает­ся речитативом скрипок, еще раз звучит хорал, и все истаивает в таин­ственно рокочущих ударах тамтама, шелестящем тремоло литавр. Начинается переход к последней части.

В начале финала — то же еле слышное тремоло литавр, тихое звуча­ние скрипок с сурдинами, приглушенные сигналы. Происходит посте­пенное, медленное собирание сил. В сумеречной мгле зарождается глав­ная тема, полная неукротимой энергии. Ее развертывание колоссально по масштабам. Это образ борьбы, народного гнева. Его сменяет эпизод в ритме сарабанды — печальный и величественный, как память о пав­ших. А затем начинается неуклонное восхождение к торжеству заклю­чения симфонии, где главная тема первой части, как символ мира и гря­дущей победы, звучит ослепительно у труб и тромбонов.

Способность различать запахи. Это чувство у человека развито гораздо хуже, чем у животных. Нос является лишь инструментом для улавливания химических элементов из воздуха. Дальнейшую работу выполняют рецепторы (их насчитывается более 2000 видов) и обонятельные нервы. Они перерабатывают информацию, а затем отправляют ее в головной мозг.

Его еще называют тактильным чувством. Человек ощущает прикосновения благодаря специальным рецепторам, имеющимся в коже, мышцах и слизистых оболочках.

Получать удовольствие от принятия пищи нам позволяют вкусовые рецепторы, расположенные на языке, задней стенке глотки, миндалинах.

Это то, чем мы пользуемся ежесекундно. Но, конечно, есть много других неосновных чувств, без которых мы не можем ощущать себя комфортно в этом мире. Чувства голода, чувство равновесия, чувство жажды и прочее и прочее.

Ах да, как же без мифического шестого чувства, когда вдруг непонятно почему начинает сосать под ложечкой, и словно кто-то шепчет тебе прямо в ухо: «Не делай этого, остановись, вернись… » и тут, упс, какая-то катастрофа, а ты стоишь и хлопаешь глазами — «пронесло».

Но я бы еще добавила редкое чувство, которое мы все имеем, но не умеем им пользоваться, назову его «седьмое чувство» — чувство гармонии. Практикующие йогу называют это — быть в центре, восточная мудрость именует это как состояние равновесия.

Читать еще:  Шапка-клош "Улитка" спицами. Описание

Иногда при взгляде на тот или иной объект мы вдруг говорим: «Вроде ничего, но глаз режет!» А вот это как раз то самое седьмое чувство — чувство гармонии. Красиво-некрасиво — субъективное понятие, для каждой культуры и для каждого человека оно свое. С гармонией все несколько проще, объективнее.

Греки трактовали гармонию как «Согласное несогласное, созвучное несозвучное… ». Мне кажется именно гармония настраивает рамки вкуса, вкуса к модной одежде, вкуса к сочетанию цветов, вкуса к размеру и форме. Именно гармония определяет рамки красоты, если так можно выразиться.

Вот приведу один пример из жизни. Гуляя по городу мы с подругой столкнулись с «модной девушкой», по крайней мере она себя несла гордо и на ее лице сияло удовлетворение своим образом. На ней были надеты безусловно модные вещи, но! Чувство гармонии у нее явно отсутствовало: ярко фиолетовое пальто, сиреневые сапожки, лиловые перчатки, чернильные колготки и фиолетовая сумка — 5 оттенков одного сложного цвета! Все, кто утыкался в нее взглядом, замирали в недоумении, ведь смотреть на ЭТО было больно.

И наоборот — любой букет в стиле икебана, несимметричный, простой лаконичный — прекрасен, смотришь и глаз радуется. Но всякий ли минимализм гармоничен? Черный квадрат Малевича нравится не всем, он скорей будоражит, чем вызывает согласие. А если рассмотреть сложный узор, например мандалу? Яркие цвета и орнаменты сливаются в один гармоничный узор!

Вас не удивляет это? Как получается, что порой несовместимые цветовые сочетания уживаются, уравновешиваются согласуются в орнаменте? А может все дело в порядке, симметрии, повторении?

Подробнее об этом я расскажу в следующей статье, где мы обязательно выясним, где находится ключ к гармонии и как развить «седьмое» чувство в себе.

ПОДУМАЙ О ПЛОХОМ

Для тех, кто любит изучать предмет досконально, авторы книги «Эмоциональный интеллект 2.0» Тревис Бредберри и Джин Гривз выделили четыре составляющих этого понятия — по две внутриличностных особенности человека и его социальной компетентности, которые влияют на уровень EQ. Первые — это способность сохранять восприимчивость своих эмоций и управлять деталями своего поведения. А две другие — социальная восприимчивость (чуткость, эмпатия и др.) и умение управлять отношениями с людьми.

Внутриличностные характеристики важны для того, чтобы наиболее четко суметь оценить свои возможности в определенных случаях, понять, что является мотивацией для вас в той или иной ситуации и как (с помощью каких людей, действий) наиболее точно воздействовать на эти мотивационные «кнопки». А управление собой — это представление о том, как вы отреагируете в предложенной жизнью ситуации, чтобы позитивно и гибко управлять своими эмоциями. При этом управление собой в сфере эмоционального интеллекта — это не просто умение подавлять свои взрывные эмоции, когда вас что-то раздражает. По мнению авторов, возвращение к эмоциям, которые вызывают дискомфорт, помогает лучше ими овладеть. При этом «вы должны быть готовы смириться с дискомфортом, связанным с концентрацией на потенциально негативных чувствах». Хотя тут все-таки, на мой взгляд, необходимо отделять котлеты от мух: одним людям такая концентрация действительно принесет пользу, а другие — с нервной системой послабее — просто схватятся за автомат. Авторы уверены, что даже само размышление о природе самовосприятия уже повышает уровень вашего EQ. Довольно сухой текст этой книги с цифрами, диаграммами и таблицами разбавляет сравнение данных измерения уровня EQ людей и того, что о них говорят коллеги. Последние как бы подтверждают мысли авторов о том, что эмоциональный интеллект действительно играет важную роль в том, как тебя воспринимают окружающие. В конце книги авторы дают несколько стратегий правильного выстраивания отношений с людьми. Проверить их на себе просто. Несмотря на то что некоторые из них будут казаться «подхалимством» и «чрезмерной наигранностью», они отлично работают и не заставляют подопытного подозревать вас в преследовании определенных целей.

Седьмое чувство

Майндсайт – это «седьмое чувство». Межличностная нейробиология — новая наука, направленная на внутриличностное изменение, позволяющее лучше понимать себя. Каждый человек имеет пять основных анализаторов (органов чувств), позволяющих воспринимать окружающую действительность. Их действие направлено во вне. Кроме этих пяти систем существует шестая – интероцептивная, позволяющая воспринимать сигналы изнутри организма.

Доктор Сигел говорит о том, что каждый из нас также обладает седьмым чувством — способностью осознавать и обрабатывать свои мысли и чувства, а также реагировать на проявления чувств других людей. Это так называемое «умное зрение».

Человек — океан эмоций, в котором плавают айсберги чувств и страстей… Сам океан безбрежен, да и вершины айсбергов — лишь малая открытая их часть. Где-то в глубине могут скрываться самые разные страхи или комплексы, с которыми человек не разобрался сразу и отложил в «долгий ящик». Майндсайт как раз и предназначен для того, чтобы держать под контролем свое внутреннее состояние.

Майндсайт — это внимание, направленное внутрь себя. Благодаря нему мы можем контролировать свое сознание, не поддаваться воздействию негативных эмоций, отключить «автопилот» и активно, самостоятельно выбраться из расставленных нашим подсознанием ловушек.

Тренировка навыка

Майндсайт – может помочь при самых разных жизненных ситуациях. Это универсальное средство от всех проблем. И да — «седьмое чувство» можно развить, как и другие органы чувств, если очень захотеть и приложить силы.

Понять окружающих

На улице мимо вас проходят множество незнакомых людей. Обратите на них внимание, включите органы чувств. Приглядитесь, как они идут, во что одеты, и скажите себе: «Это лишь физическое восприятие». Переключитесь на майндсайт. Представьте, что эти люди думают, что чувствуют. Обратите внимание, есть ли разница в вашем отношении к тем же самым людям до и после применения «седьмого чувства».

— Понять себя

Найдите минут десять для познания самого себя. Попробуйте почувствовать свое тело. Как работают ваши руки, ноги, туловище? Ощущаете ли вы внутренние органы, сосуды? Чувствуете ли свое тело? Какие образы возникают при этом анализе? Теперь переключитесь на эмоции. Что вы чувствуете? Страх, спокойствие, волнение. Сильны ли эти эмоции?

Наша жизнь очень суматошна, и в этой постоянной суете мы практически не придаем значения сигналам, которые подаем сами себе. Мы редко прислушиваемся к своему состоянию. Возьмите за привычку уделять несколько минут для самоанализа, и вы начнете замечать множество интересного!

Человек контролирует эмоции, а не эмоции — человека

Сравните две фразы: «Я угнетен» и «Я чувствую угнетение». Есть ли разница? На первый взгляд кажется, что нет. Тем не менее, это не так. Когда кто-то говорит «Я чувствую угнетение», то имеет в виду некое чувство. А чувство можно и изменить, то есть перестать ощущать угнетение.

Фраза «Я опустошен», говорит о том, что человек поставил обстоятельства выше себя и не в состоянии что-либо изменить.

Почувствовали разницу? Следите за своими формулировками.

Способность различать запахи. Это чувство у человека развито гораздо хуже, чем у животных. Нос является лишь инструментом для улавливания химических элементов из воздуха. Дальнейшую работу выполняют рецепторы (их насчитывается более 2000 видов) и обонятельные нервы. Они перерабатывают информацию, а затем отправляют ее в головной мозг.

Его еще называют тактильным чувством. Человек ощущает прикосновения благодаря специальным рецепторам, имеющимся в коже, мышцах и слизистых оболочках.

Получать удовольствие от принятия пищи нам позволяют вкусовые рецепторы, расположенные на языке, задней стенке глотки, миндалинах.

Это то, чем мы пользуемся ежесекундно. Но, конечно, есть много других неосновных чувств, без которых мы не можем ощущать себя комфортно в этом мире. Чувства голода, чувство равновесия, чувство жажды и прочее и прочее.

Ах да, как же без мифического шестого чувства, когда вдруг непонятно почему начинает сосать под ложечкой, и словно кто-то шепчет тебе прямо в ухо: «Не делай этого, остановись, вернись… » и тут, упс, какая-то катастрофа, а ты стоишь и хлопаешь глазами — «пронесло».

Но я бы еще добавила редкое чувство, которое мы все имеем, но не умеем им пользоваться, назову его «седьмое чувство» — чувство гармонии. Практикующие йогу называют это — быть в центре, восточная мудрость именует это как состояние равновесия.

Автор работы: Josephine Wall

Иногда при взгляде на тот или иной объект мы вдруг говорим: «Вроде ничего, но глаз режет!» А вот это как раз то самое седьмое чувство — чувство гармонии. Красиво-некрасиво — субъективное понятие, для каждой культуры и для каждого человека оно свое. С гармонией все несколько проще, объективнее.

Греки трактовали гармонию как «Согласное несогласное, созвучное несозвучное… ». Мне кажется именно гармония настраивает рамки вкуса, вкуса к модной одежде, вкуса к сочетанию цветов, вкуса к размеру и форме. Именно гармония определяет рамки красоты, если так можно выразиться.

Вот приведу один пример из жизни. Гуляя по городу мы с подругой столкнулись с «модной девушкой», по крайней мере она себя несла гордо и на ее лице сияло удовлетворение своим образом. На ней были надеты безусловно модные вещи, но! Чувство гармонии у нее явно отсутствовало: ярко фиолетовое пальто, сиреневые сапожки, лиловые перчатки, чернильные колготки и фиолетовая сумка — 5 оттенков одного сложного цвета! Все, кто утыкался в нее взглядом, замирали в недоумении, ведь смотреть на ЭТО было больно.

И наоборот — любой букет в стиле икебана, несимметричный, простой лаконичный — прекрасен, смотришь и глаз радуется. Но всякий ли минимализм гармоничен? Черный квадрат Малевича нравится не всем, он скорей будоражит, чем вызывает согласие. А если рассмотреть сложный узор, например мандалу? Яркие цвета и орнаменты сливаются в один гармоничный узор!

Вас не удивляет это? Как получается, что порой несовместимые цветовые сочетания уживаются, уравновешиваются согласуются в орнаменте? А может все дело в порядке, симметрии, повторении?

Подробнее об этом я расскажу в следующей статье, где мы обязательно выясним, где находится ключ к гармонии и как развить «седьмое» чувство в себе.
Источник

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector